где купить жидкость для электронных сигарет в тюмени

сигареты оптом дешево

Табачные изделия и сигареты оптом в Иркутске и Иркутском районе. Часы работы. Открыто сейчас.

Где купить жидкость для электронных сигарет в тюмени этикетки табачные изделия

Где купить жидкость для электронных сигарет в тюмени

Brasmatic магазин 30-43-575 066 косметики, пробники косметики Продуктов в Добро пожаловать в веб 00,00 косметики. Купить Подробнее 815,00. Купить Подробнее 300,00. Купить Подробнее 1.

ЖИДКОСТЬ ДЛЯ ЭЛЕКТРОННЫХ СИГАРЕТ ГДЕ КУПИТЬ В ТАГАНРОГЕ

Brasmatic магазин косметики, 400 78-30-263 пробники работы Продуктов в с пн На сумму: магазин. Купить Подробнее 25,00. Купить Подробнее 815,00. Купить Подробнее 25,00.

Купить белорусские сигареты оптом в вологде Вечером обязательно

Во мне не было покоя, откуда бы я его взял, ведь я не устал от жизни нисколько. Во мне была радость близящейся грозы, ее бешеная пляска, и вот она рухнула на меня, как тысяча танцоров, хлынувших в театр, — может быть, просто капли, а может быть, танцующий бедлам. Молния била все ближе, заходя на сушу с воды, окружая театр, как пристреливающаяся к цели батарея, и вот дикий разряд осветил наступившую тьму, я увидел дальние буруны в безвозбранном далеке, где-то у острова в море.

Гром слился со звоном и криком:. Я уже не слышал звона и грома вокруг, только поднимался выше и выше. Театр, которым я стал, всходил к небу — весь, со ступеньками и травой, неровно, настраиваясь на грядущую молнию, готовясь принять ее, ловя ее блуждающий по небу сигнал, призывая ее разящее жало, как все, что не имеет имени и только пользуется словами, — а я не нуждался в словах. Я стал театром, — зачем мне нужен язык?

Она ударила в меня, прямо в центр сцены, и я перестал себя сознавать. Не стало меня-сцены, не стало меня, Гены Григорьева, каким я себя знал в лучшие дни, и еще не было меня-тени. Куда я ушел? Где я был? Я не знаю. Это тайна, и я не мастер ее разгадать. Сейчас пришло мое иное время, и я вернулся в мир таким смешным.

Чего ради? Это ничем не лучше, чем спрашивать, зачем я родился. Эта-то тайна поддается открытию каждый день. Каждое «сегодня» вываливает свои секреты. Свои задачи. Отдать белье в прачечную. Вариант: купить стиральную машину. Купить ноутбук. Вариант: просто заменить монитор. Как только вырисовались альтернативы, нужно выбрать из них и потом действовать. Как выбрать?

О, нет универсальных законов. Есть общие принципы. Есть игральные кости. Но я думаю, что полезно подумать. Вариант: посчитать. Я не смеюсь, я правда так думаю. Или считаю. Но в данном случае это одно и то же. Сегодня третий день моего разумного посмертия, когда я уже понял новые законы моей жизни в том мире, в котором я раньше жил.

Я собираюсь иметь fun Слетать посмотреть, как живут друзья. Увидеть их всех. Я ведь не знаю, надолго ли мне это счастье. Может быть, меня ожидает новая тьма. Так почему бы не смотреть на свет? Теперь это просто дело самоорганизации. Мой план будет простым. Я повидаю девять друзей за девять дней — по одному в день. Если у меня будет больше времени, я увижу больше народу, — но потом.

Не сейчас, когда я должен насмотреться на тех, кого люблю. И я проведу с каждым из них только день, — иначе, боюсь, не смогу повидать их всех. Девять дней — мне кажется, у меня должно быть столько. Точнее, я надеюсь на это. А надежда — уже основание для мысли. И вот мне пришла такая мысль. Такой проект.

Я буду стоять рядом с ними, ходить рядом с ними — или оставлять их на минуту, ведь, конечно же, в ходе дня у всех из них случатся ситуации самые разные, включая серьезные, когда им будет нужно остаться наедине с собой или кем-то. Я люблю их и дам им свободу невидимости. Теперь я познал и оценил ее. Она бесценна. Мне кажется, я не буду оценивать их и тогда, когда их вижу, так велик мой голод, моя жажда, моя зависть и моя грусть. Все предельное достигает края и становится тем, что отрицало собой: я увижу их, и мне станет ведом покой, жертва и радость.

Передо мной, как всегда, стоит вопрос приоритетов. Кого я увижу первым? Я не буду писать список. Я доверюсь чувству. Чувство скажет, что нужно делать в каждый конкретный момент. Я вот подумал так, и оно сразу сказало мне, кого я должен увидеть первым. Ночное небо над Западной Сибирью было черным провалом, космосом. Салон клубного класса мягко подрагивал, видимо, от порывов ветра. Я лежал в пенале, в котором было все для сна: разобранная постель, рассеянный белый свет, уединение и покой.

Но мне было очень мало что из этого нужно, как не нужен был и сон. Я задраился, лег и полетел, не обслуживаемый никем, не нуждающийся ни в чем, кроме достижения цели — Брисбена — в срок. Я полетел в Брисбен, еще не зная, что я полечу над родиной. Через три часа после вылета из Москвы я достиг ее.

Там, во тьме, лежала Сибирь. Западно-Сибирская равнина, твердь — одна из самых надежных на земле. Я закрыл глаза и пошел через поле: поле лежало в свете, оно было ржаным, оно было в августе, и я был не один. По полю шла конница, — не по дороге во ржи, а прямо через поле.

Почему так? А почему нет? Был год, и я был там. Я опрокинулся туда нечаянно, — просто закрыл глаза, подумал о родине и попал. Ну, не совсем верно сказать «подумал», потому что я представил ржаное поле с редкими соснами и себя в нем, но время и компанию я не выбирал.

Меня туда закинуло — лицом к солнцу. Впереди отряда на каурой кобыле ехал капитан Томин и рядом с ним, на вороном жеребце, штабс-капитан Дневцов. Томин передал Дневцову карту и достал папиросу из портсигара. Второй день они пытались найти позиции красных, узнать конфигурацию фронта на этом участке, но им ничего не удавалось. Красные как будто исчезли. Объективно дела складывались хорошо. Разрозненное белое подполье, — а именно к нему они и принадлежали, еще недавно скитавшиеся без армии, без руководства и руля, — перестало быть подпольем.

Советская власть пала, августовская сессия Сибирской думы должна была начаться на днях. Прибывали союзные войска, соединяясь с мятежными чехами. Чехи ехали по России с санкции Центросибири — объединения большевиков и эсеров — с объявленной целью: не участвуя в междуусобной войне русских, достичь Владивостока, там сесть на корабли и выехать домой.

Осколок Австро-Венгрии — независимая Чехословацкая Республика — ждала и звала осколки Первой мировой войны, застрявшие на Урале и в Зауралье, в сказке Сибири, нахлебавшиеся этой сказки по самые погоны. Непонятно, зачем они сломали обещание, — наверное, думали, что иначе им не достичь этого Владивостока, — но они ввязались только что в странную войну на пологой плеши Сибири.

Мятеж, они подняли мятеж по всей линии перевозки, начиная с Челябинска. Но это еще не все. Правые кадеты тоже встали под ружье под бело-зеленым знаменем Сибирского Временного правительства. Снова непонятно, почему это так: очевидно, большевики и левые эсеры зажали слишком много портфелей в смехотворных филиалах Центросибири, этих местных Советах. Как бы то ни было, перспективы изменились в этом августе. Солнце все так же немилосердно жгло, но…. Дневцову было 24 года, и в седло он попал случайно.

Тот факт, что эта случайность произошла почти ровно четыре года назад, в первые дни мобилизации года, мало что менял: его, младшего приказчика одной из самых заметных оптовых бумажных контор Петербурга, призвали в самые первые дни войны. Ему было жаль уезжать по множеству причин: было жаль августовского города, своей первой квартиры, снятой вместе с братом, работавшим продавцом в магазине Шпильрейна.

Было жаль перспективы поехать в Швецию на учебу на целлюлозный завод. Швеция оставалась нейтральной, и, если бы его не призвали, если бы обороты хозяина, Мигунова, остались прежними, он мог бы поехать. Но ничего не осталось на своем месте. Он в последний раз вдохнул запах склада, уходя с работы, в последний раз посмотрел на свой дом возле Николы Морского и уехал, один из многих, далеко. Парадоксально, у него оказался такой же талант к войне, какой был к тому, чтобы работать с бумагой: различать ее сорта, проверять качество, согласовывать заказ с клиентом.

Он окончил реальное училище и попал на склад по протекции. Он просто не хотел идти в университет. Это было не нужно. Он мог научиться всему по всему миру, — стоило только приложить старание. Он знал, что если бы бумага не встала на его пути просто вследствие того, что любовник его тетки, живой тридцатипятилетней женщины, родной сестры его матери, работал у Мигунова, было бы что-нибудь другое.

Пшеница и рожь. Такая вот рожь. Он бы нашел, чем торговать. Здесь, в Сибири? Он понял, что ни цвет сибирского неба, совершенно итальянский, по утверждению некоторых, бесстыдно, глубоко, влюбленно синий, ни сибирские же, этого года, цены на рожь — не занимают его. Где красные, — вот что волнует его. И небо сегодня, кстати, совершенно другого цвета. Оно блеклое. В нем есть тревога, нет больше счастья. По карте, здесь должна быть деревня, — небольшая заимка, судя по всему, поповская.

Поедете туда с тремя казаками, посмотрите, что к чему. Заодно провиант. Они миновали поле и въехали в сосновую рощу. Роща была редкой, не как согры — северные джунгли, в которых деревья так тесно примыкают друг к другу кронами, что там никогда не бывает светло, а стоит вечный таинственный полумрак.

Деревья высоки, бесконечны, и только сквозь их переплетшиеся иглы и листья можно увидеть небо, солнце. Оно так далеко и все же превозмогает сумрак, чтобы бросить луч на мох, камни, россыпи княженики — редкой и потому, очевидно, княжеской, по местному разумению, ягоды на камнях. В этой же редкой роще все было светло. Дневцов обернулся назад, на отряд, уже целиком въехавший в лес. Ехавший последним в группе Зелимхан Санукаев положил коня и наклонился сам, чтобы сорвать ягоду с обочины.

Одну, другую. Зелимхан попал к ним смешно. В Томске — сам парень из Томска — у него убили брата. Теперь он ищет кровника среди красных. Ему кажется, что это были они, но, когда Дневцов думает о спешке, в которой брали город, он думает о том, что на месте Зелимхана он не был бы так уверен в адресе своих поисков.

В Томске же парень оказался потому, что туда был сослан его отец. Дневцов почти уверен, что его отец был сослан дальше Томска, и история о том, как Зелимхан и Ваха оказались в одной из торговых столиц Сибири, может быть другой.

Но это неважно. Парень умеет ездить, стрелять, отлично говорит по-русски, и он надежный. Подошел бы в Дикую дивизию, если бы дольше учился обходиться с оружием и меньше жил в своем мире, отвлекался на ягоды и цветы. Птицы пели в лесу глухо, как бы вполголоса, перешептываясь о чем-то важном, и внезапно смолкли. Роща начала расступаться, и без предупреждений они выехали на показавшийся Дневцову огромным простор: прямо напротив них стоял бор — мощная корабельная роща на высоком берегу реки.

Стволы деревьев горели на солнце, круча была песчаной и, судя по всему, нестойкой: он насчитал шесть деревьев, упавших в реку. Рост деревьев почти полностью соответствовал высоте кручи: только верхушки сосен утопали в воде. Он со страхом взглянул на эти опрокинутые мачты и белые корни, торчащие в воздухе.

Очевидно, буря была здесь несколько дней назад. Река, в которую упали деревья, была черной там, где на нее падала тень кручи, и белой там, где на нее падало солнце. Река вилась, заходя то в свет, то в тень, и это чередование черноты, — прозрачной, чистой, как казалось Дневцову, черноты, и — стальной, раскаленной непрозрачности, было забавным. Они стояли на пологом берегу азиатской реки — точнее, на бывшем пологом берегу, потому что реальный берег давно уже отступил от бора на двести метров вперед.

Между бором и тигровой лентой Гаика лежал луг. Может быть, в дождливый день он и был болотом, но сейчас это был настоящий луг, пойма. Сколько же лет иссыхала эта река, прежде чем стать такой узкой, как косичка девочки или восьмидесятилетней старухи. И какой же широкой, полноводной она была когда-то — лет триста назад.

Пологий берег был северным, крутой — южным, слева от них была дальнейшая Сибирь, Восток, а справа — Россия и Запад; туда и утекала река, и там два бора, сближаясь, оставляли неширокий просвет. Там река горела, как солнце. Если красные скрывались в бору на круче, им ничего не стоит положить их всех, пока они будут искать брод в этой узкой, непонятной глубины, но скорее всего мелкой реке.

Привал сорок минут. Дневцов отдал приказание и остался с отрядом. Двое отделились от него и поехали быстрой рысью к бору, Храпунов — на чалой лошади и Санукаев на гнедой. Они обогнали медлящего Томина, а отряд — восемь человек вместе с Дневцовым — начал спускаться по лугу к реке. Как ни мала она была, ее свежесть поднималась к ним, мешалась с запахом осоки и самой заурядной травы. Через реку был перекинут маленький деревянный мост. Дерево еще было свежим.

Наверное, его поставили в начале лета мужики из этой самой Запоповщины. Они же, похожи, вычистили и саму реку. Дневцов посмотрел на воду и увидел, как она чиста. На двухметровой, так ему казалось, глубине он увидел рыбу: длинная, узкая, она прошла в солнечном луче, делавшем воду прозрачной, но не лишавшей ее черноты, тьмы и тайны. Так прозрачны бывают черные глаза, как эта река, подумал Дневцов, но не стал расширять эту мысль. Образ улыбающейся черноглазой женщины пришел к нему и ушел.

Думать о нем было слишком больно. Казаки, — офицеры называли их так, но совсем не все из них были казаки, — начали раздеваться с правой стороны от моста на этом берегу, тогда как лошадь Томина стояла метрах в пятнадцати от него слева, выше по течению и на той стороне реки. Там она делала петлю, внезапный крутой изгиб, внутри которого был маленький полуостров песка.

Настоящего желтого пляжного песка, как на Финском заливе. Дневцов верхом переехал через мост и спустился к излучине. Крафта, — так он назвал своего жеребца, по имени сорта дорогой упаковочной бумаги, — он оставил в тени другого берега и пошел спускаться к воде.

Томин еще стоял на отмели, водя в воде рукой, что-то чертя. Томин не ответил и стал медленно заходить в воду. Дневцов снял портупею и усомнился, стоит ли откладывать ее. Храпунов и Зелимхан охраняют подходы к реке с той стороны, но не с этой. Он оглянулся на берег за спиной. К востоку река делала еще один крутой изгиб, и так же изгибался берег, то скрытый кустами, то открытый, песчаный.

Имеет смысл подождать. Он и Томин искупаются по очереди. Дневцов растянулся на песке и снова сел, положив оружие — маузер — ближе, рядом с рукой. Если на них нападут, его, вероятно, застрелят, но так же вероятно, что промажут, и тогда у него будет шанс собраться. А пока время расслабиться немного. В воду он, однако, не полезет. Это было бы не совсем правильно — оставить старшего офицера без прикрытия. Не по уставу. А его еще пока никто не отменял. Томин доплыл до другого берега, вернулся, доплыл еще раз и снова вернулся.

Он вышел из воды, умылся, потом странно, ладонями к себе, как будто для намаза, как это делал Зелимхан, но очень резко поднес руки к лицу, посмотрел на них, отдернул и посмотрел себе на живот и в воду. Он резко пошел к берегу и остановился там, где он недавно сидел на корточках, пробуя воду.

Он постоял, глядя на нее, присел и начал шарить дно. Он сделал два движения, распрямился и пошел к берегу. Муть уляжется, потом еще поищу… Вы не могли бы искупаться в другом месте? Но он не стал переходить через мост, а начал раздеваться напротив них. Он не хотел этого делать, но Томин лишил его альтернативы. Крафт посмотрел на хозяина и, тихо поржав, пошел ближе к нему. Река была слишком узка, чтобы муть, поднятая казаками, не дошла до противоположного берега; двое из них уже стояли на этом берегу, играя в бокс друг с другом, и, только увидев подошедшего Томина, неловко кончили игру и медленно поплыли на свой берег.

Пусть найдет свое кольцо. Это святое. Как женщина с черными прозрачными глазами для него. Он окунулся в черную прозрачную, все-таки прозрачную, или ставшую прозрачной мгновенно, сразу как осел песок, воду, — и поплыл на запад, по течению. Он доплыл до первого дерева, упавшего в воду, поднырнул под его погребальные ветки, обесцвеченные водой, осыпавшиеся в воду, и быстро вынырнул, с чувством страха и отвращения.

Он испугался, что дерево осядет на него, — что его, в сущности, там держало? Несколько уступов песка. А вниз его тянула вода, тяжесть набухшей кроны; и сверху на него напирала, как крыша на колонну, тяжесть корней, исторгнутых из почвы. Дневцов повернулся и поплыл назад, но почему-то время от времени поворачивался, плыл на спине и смотрел на исторгнутое дерево — первое в ряду подобных. Тут трава дурная, — Рогов, казак, подошел к нему сказать, куда исчез Крафт.

Дневцов подумал, что сутулая спина Рогова, повернувшегося и шедшего по мосту, ясно говорила, что он ничему не рад. Просто приучен. Привык стараться. Ему сорок лет, он казак. Это нормально. Он знает, что он, Дневцов, совсем не благородие, и лошадь его зовут не Граф, но ему так удобнее.

Он может выговорить слово «рекогносцировка», чего не выговорить в слове «Крафт». Просто не тратится на разницу. Держит игру. Так всем легче, и это правильно. Но это все равно не имеет смысла. Томин сидел и курил. На его правой руке было желтое обручальное кольцо из хорошего золота. Перед ним стояла корзина с хлебом, помидорами, яйцами, окороком и темной бутылкой кваса или молока.

Дневцов снял фуражку и сел. Теперь они снова представляли идеальный объект для нападения, но он очень хотел есть и не стал спрашивать о том, кто их охраняет. Наверняка Томин выставил кого-то в дозор. Ему уже надоело думать обо всем этом.

Не сейчас. Он скептично посмотрел, как Томин махнул на уровне шеи мелкий небрежный крест и начал есть. Окончив, он с наслаждением закурил и сказал:. Через десять минут отряд ехал в гору в том же порядке: два офицера впереди, остальные девять сзади, Санукаев замыкающий. Когда они достаточно отделились от отряда, Томин молча протянул ему бумагу. Дневцов подумал, что это карта, но это оказалась газета. Небольшой листок приблизительно формата А5, скверной дешевой бумаги из чисто механической бумажной массы, без всякой примеси ценной целлюлозы, — Дневцов определил это на взгляд.

На одном из сгибов от листа отделилось натуральное, длинное, не разрубленное волокно древесины. Дневцов вырвал его из листа и начал читать. Он не мог найти нужную Томину новость, пока тот не отчеркнул ее ногтем, — он почему-то считал ее важной. Дневцов тоже прочитал ее и опустил газету. Я нашел эту газету на привале перед купанием. Она лежала на пляже, как в мирное время.

Теперь нам не видать мира. Дневцов несколько минут ехал молча, не думая ни о чем, просто наблюдая свет и тени леса, его зеленое всех оттенков, сил и тонов, потом снова поднял газету и перечитал с листа «Акмолинских областных ведомостей» короткую новость, о которой он не хотел думать, потому что думать о ней было нечего.

Их мир уже стал другим, непонятным, не таким, каким он был тогда, когда он, Саша Дневцов, поступил в реальное училище или на склад Мигунова. Он стал другим с началом войны, а это просто логическая точка. Конец катастрофы. Как же они могли это сделать? Ах да, чтобы он и Томин не думали о присяге. Забыли о ней. Но они все равно не забудут. Хотя это и не имеет смысла и ничем не отсрочит их гибели. Их гибели как отряда, поправил себя Дневцов.

Потому что порознь все они имеют шансы выжить. Из одиннадцати человек некоторые точно выживут, и шансы не так уж малы. Это имеет смысл. Зелимхан сидел на своем гнедом Шахе и молча смотрел на Дневцова своими черными прозрачными глазами. Зелимхан стоял в оправе леса, как в джигит в бурке на дагерротипной фотографии. Лес был мягким, теперь — лиственным, и дышалось в нем легко.

Он окружал лицо юноши, как волны, и румянец юноши рядом с их рябью был особенно ярок, а блеск прозрачных глаз — чист. Зелимхан постоял, поколебался спросить еще о чем-то, но не сделал этого, повернулся, зачем-то стегнул лошадь и поехал к отряду.

Дневцов повернулся и поехал вперед. Ему неинтересно было видеть, как он рассказывает им. Это должен был сделать Томин. Зря он не сказал им. Это имело смысл. Когда они выехали из леса, впереди снова было ржаное поле, — другое, а за ним — та самая деревня, которую они нашли на карте. Дневцов посмотрел на серые крыши, и ему стало жаль их.

Он смотрел на них, пока не встретился взглядом с Томиным, на секунду. Томин перевел глаза на отряд и сказал:. Без нужды не подставляться. Если получится, взять «языка». Если вас захватят — молчите. Все, выполняйте приказ. Почему он не отправил его? Ведь сначала Томин сказал, что отправит его, Дневцова, с тремя казаками?

Солнце уже начало свою дорогу к упадку, когда спешившийся дозор исчез во ржи. Безмолвное поле поглотило его; по полю шли волны, от леса и до деревни. Они начинались ниоткуда, где-то у осин, где сидели люди и ждали лошади, лежащие, как кошки, — и разбивались о пыль дороги, бывшей и главной улицей деревни. Там была такая тишина, которую Дневцов отказывался признать жилой, хотя знал, что деревня населена.

Он подумал о том, что, если ему суждено быть убитым в этой войне, что, конечно же, не имеет смысла, он хотел бы стать ржаным полем. Не колосом, а полем сразу. Но этим ему, скорее всего, не суждено стать. Он молча поднял бинокль из травы и навел резкость. Крыши дрожали в воздухе, но эта дрожь не передавалась ему. Он подумал, что через год — может быть, даже меньше, чем через год, — он все-таки будет учить бумажное дело в Швеции. Пока он не знает как, но он совершенно точно должен сделать так.

Ему совершенно не понравилась эта газета, и он сделает все, чтобы больше никогда не видеть и не брать в руки ничего подобного. Ведь это совершенное убийство. Этого не должно было быть. Но это все равно. Он знал, что прав, и знал, в чем — на самом деле — правда. Ему было жаль серые крыши, что он не мог рассказать об этом им, да равно как и другим. Ни Томину, ни Рогову, ни Зелимхану с черными глазами. Но тем полнее была его решимость, его знание цели и своей лучшей судьбы.

Он знал, что выберется из этой разведки и этой войны, что бы ни случилось там, в Запоповщине, и где бы то ни было еще. Утром следующего дня, еще до зари, на спящий остаток отряда вышла рота красных, с ходу в тыл, и сняла их поочередно, начиная с часового Рогова. Дневцова убили последним, когда уже вся поляна была в крови. Он спал поодаль, на самой границе поля, и поле почти сумело накрыть его, — почти.

Но что-то ему помешало. Наверное, белый — в ночи — платок газеты, лежавший рядом с ним, напоровшийся на свет немецкого фонарика и вскоре после этого быстро ставший черным. Он все-таки стал полем, хотя это совершенно не было ему суждено. О, слава богу, что я не умер так! Смешно, но я со вздохом облегчения подумал об этом, выходя из аэропорта Брисбена. Гораздо комфортнее умирать в XXI веке, хотя и в точно такой же братоубийственной войне за то же самое.

За деньги, за землю, за нефть в ней. За право владения, ветхое, как Адам, и смертоносное, как грех. Я вышел из здания аэропорта, и синий воздух — дыхание великих масс воды рядом — окружил меня. Тасманово море, море Фиджи, Коралловое море и дальше на востоке за ними Тихий океан кидали в меня брызги воды, соленую гарь. Я смотрел на восток, вся Австралия была у меня за спиной, и Индийский океан издалека забрасывал мне на лицо свои влажные волосы-водоросли.

Соль и бусы из белого жемчуга были в них, — спутанных, неровных, мокрых, каштановых, сладких, ложащихся мне на лицо. В левую руку, протянутую на север, мне, как взятку, положил свои раковины залив Карпентария, левую лопатку темными губами мне поцеловало Арафурское море. По шелковой линии вдоль хребта соленым потом сбежали Тиморское и Яванское моря, и красный обруч из гладких кораллов положил мне на крестец Макасарский пролив.

Я крутанул обруч пару раз и дал ему упасть к моим ногам, — а к ним река Брисбен уже положила всех духов воды: изморось ила, синеву камней, матовые листья прибрежных ив, — все они, влажные и туманные, лежали вокруг моих подошв, — единственного, что еще покоилось на сухой почве, горячем песке, окруженном влагой.

Какой я был дурак, что не приехал сюда раньше, и как хорошо, что я наконец-то здесь. Они вплотную подходили к Антарктиде, разделенные только мысом Адер и островами Баллени: там, на юге, они омывали льды, потому что «юг» здесь означает «лед». Юг — это Антарктида, и даже не столь дальний юг — это сороковые широты, ревущий и грохочущий браслет, который Земля носит на щиколотке, как Крэг — золотую цепочку, и Земля мотает им время от времени так же, как и Крэг.

Смешался с моим потом и потом всех других морей, их секрецией, излитой на меня в предобеденный час. Однако я должен найти Крэга. Схватить его за голень с вьющейся по ней золотой цепочкой, с вечно порхающей на ней татуированной бабочкой, — аккуратной, красной. Проблема в том, что я не знаю, где Крэг живет. Где он остановился. Естественно, он не оставил мне адреса: мы разъехались на каникулы всего на несколько недель и рассчитывали, что нам вполне хватит телефона и электронной почты. Но именно ими я сейчас и не могу воспользоваться.

Я не могу ничего сказать, не могу нажать кнопки в телефонной будке; я уже не говорю о том, что я не могу купить телефонную карту, я не могу поменять фунты на австралийские доллары. Я ничего не могу. Моя кредитка со мной, но я не могу даже узнать, жива она или заблокирована.

Я где-то читал, что карты, открытые британскими банками, действуют еще долго после того, как человек умер, почему-то их нельзя остановить с той же легкостью, как в том случае, если карта объявлена пропавшей. Все дело, наверное, в том, что карта — собственность банка, а человек — нет, и его смерть для банка всегда остается гадательной.

Она его не касается. Но эта любезность делает мне мало пользы: я не могу всунуть карту в банкомат и нажать на кнопки, хотя мой пинкод, , уцелел и в смерти. Сохранился вместе со всеми богатствами моей души. Жаль, он не дает мне доступа к моей материальной наличности. Мне не хватает тела, чтобы воспользоваться им.

Точнее, телу моему не хватает сил. У него нет власти прикосновения, нажатия, толчка, удара, — короче, изменения внешней среды. Действия и противодействия. Я знал это, но до конца понял только сейчас. Я не созерцатель, потому что движусь, выбираю, что созерцать, сменяю картинки, чувствую все, — но странное безвластие, невмешательство во внутренние дела мира окутало меня. Я могу выбирать картинки, места и времена, те или другие, но я ничего — ничего — не могу изменить в них.

Да, я могу пойти в интернет-кафе и заглянуть через плечо любому, но не могу нажать на кнопки, открыть свой Rachmaninov. I am, actually, nearby and can pop in» Мои варианты? Я опустил руки, все еще распростертые, со всеми дарами морей в них, переступил коралловый обруч и пошел к остановке автобусов. Я не поеду на такси; оно ведь не поедет ради меня, а соседство кого бы то ни было одного, обладающего тем, чего я лишен, мне чуждо, больно.

Я поеду в массе, среди тех, кто лишен хотя бы того, чем я наделен, по своим потребностям и возможностям, в избытке: денег. Я сяду — если повезет — у открытого окна и буду смотреть на плоские зелено-песчаные пейзажи Квинсленда. Я так и сделал. Я рассчитывал, что автобус будет автобусом путешествий моего детства, маленьким, низким, раскаленным желтым жуком, но это был хорошо кондиционированный белый лайнер.

Это хорошо. Мир напoминает мне каждый миг, что умереть — не значит вернуться в детство. Назад действительно хода нет, а есть ход в продолжение взрослой жизни. Сколько бы я ни играл в нищету, я уже шагнул в мир свежести и разумного комфорта даже для бедных. Ладно, я не буду пятиться назад. Я сел и поехал, и смотрел на парки и шоссе Брисбена сквозь бледно-зеленое тонированное стекло. Я ехал в Изумрудный город, а ветерок и зной, перемежаясь слоями, заходили в открытые люки автобуса.

На улице было 27 градусов тепла, и было время обеда. Итак, я могу сделать следующее. Пойти в lunchtime в пять самых модных кафе города и попытаться найти там Крэга. Шансов на это немного, но другой идеи у меня нет. Если он не спит сейчас, что легко может быть, и не охотится в одном из национальных парков с фотоаппаратом за коалой, что может быть с еще большей вероятностью, он где-то ест.

Наверняка не один и наверняка в самом модном месте. Инстинкт, не тщеславие, которого он тоже не лишен, ведет его туда, где есть помеченный, гарантированный центр событий. Он безошибочно выходит в центр света, как клоун — в лучи прожекторов. Но есть и другая возможность.

Он просто работает дома. То есть кроит что-нибудь в гостинице. И тогда у меня нет шансов его найти вплоть до вечера. Я не могу открыть все двери во всех бесчисленных притонах города, — я имею в виду просто места, где живут: от дорогих отелей до хостелов. Крэг живет где-нибудь в трех звездах, но и это не облегчает моих поисков.

Ведь я могу войти только в ту комнату, дверь в которую открыта. Я не могут ничего взломать, толкнуть и открыть, ничего. Я иду только вслед за идущим. Я обречен на массы, общество рядом, на присутствие хотя бы одного другого.

Я могу быть тотально одинок и независим, да, но только в том случае, если у меня нет другой цели. Если в данном случае я не ищу Крэга. Но я ищу его, и эта цель, помноженная на мои ограничения, диктует мне мой план. Есть еще одна возможность: он гуляет где-нибудь по берегу, собирает осколки камней, ветвей, игрушек и смотрит то на юг, то себе под ноги.

То садится и начинает записывать свои мысли в тетрадь. Он совсем не писатель и почти совсем не читатель, афоризмы Уайльда — исключение, но иногда он, в виде исключения, записывает и свои афоризмы. Я очень желал бы составить ему компанию, но где и на каком берегу его искать?

Пройти всю линию прибоя штата Квинсленд? А если он углубится в лес? Нужно на что-то решиться, и я решился на самое банальное: пройти по standard tourist attractions 20 центрального Брисбена. Я рискну остатком утра ради этого. Я тоже иногда записываю свои афоризмы, но только в памяти, и эти слова обычно связаны не смыслом, как это бывает в случае Крэга, не мыслью, а ритмом.

Совпадением мелодий и звуков. Мои афоризмы — просто атомы опыта, а не его итоги. Я — дитя не аналитичной цивилизации, и этим все сказано. То есть с цивилизацией может быть все сложнее, но я-то точно не думаю. Ну, а у меня и бумаг нет. Я просто счастлив их счастьем.

Вот рыжеволосый парень идет на меня, в модной, по лондонской моде, бледно-лиловой рубашке и розовом галстуке. Парень спешит в «Косту» на углу: прилавок и длинная, но двигающаяся мгновенно очередь к нему, выставляющему на обозрение сандвичи и тортиллы. Прощай, парень!

Я чувствую, у тебя хороший день, но я не составлю тебе компанию: твое место не лежит на траектории Крэга, хотя, если бы я был менее догматичен, я бы туда зашел. В конце концов, у меня есть своя жизнь, и, может быть, глядя на футбол в дешевом подвесном телевизоре, — до чемпионата мира еще далеко, но внутри, судя по шуму, точно смотрят футбол, — я был бы более счастлив, нежели я, нашедший Крэга или же измученный до отчаяния его бесплодными поисками.

Крэг проснулся утром от лязганья цепей: за окном вывозили мусор, там, за забором, был двор call-centre, центра обработки клиентских звонков; Синтия так объяснила ему, почему даже в воскресенье вечером, в Пасху, там черная женщина в абсолютной тишине и пустоте пылесосит палас, а другие женщины, белые и иначе цветные, в других комнатах и на других этажах что-то делают.

Переходят с места на место. Ну, а теперь они выносят бумаги. Они каждое утро вывозят тонны мусора. Крэг перевернулся и впечатал себя в матрас еще плотнее, вот так, чтобы вся тяжесть перешла из него, а он пропитался покоем, сном. Рядом со щекой лежало одеяло, небольшое, бледно-зеленое, с оборкой, и его запах, привычный с детства, — не определимый, телесный, сложный, — заглушил для Крэга шум цепей. Он уснул и увидел сон. Он идет по правому проходу собора в Гилфорде. Он оставил машину на улице и вошел сюда.

На улице пасмурно, но дождя нет. Перед тем как войти в собор, он оглянулся и увидел на абсолютно пустой площади, больше похожей на аллею чередования ярко-зеленого газона, еще более яркого от соседства сложносоставных, серых в разной степени туч и серых полосок асфальта свою красную машину.

Она стояла на парковке справа. Он повернулся и вошел в собор. На входе его встретили две женщины и плакат: «Каждая минута работы собора стоит 1 фунт». Женщины дали ему два маленьких буклета. И он пошел по проходу, не центральному, а левому для него и правому для собора. Зачем он пришел сюда? Но здесь так хорошо. Никого нет. Один он. Даже женщины вышли на крыльцо. Он оглянулся и увидел их седые головы за резными стеклянными многостворчатыми дверьми, — лучше сказать, вратами, — в собор.

Женщины наклонялись друг к другу, но ангелы, — именно они, авангардные, худые, некрасивые ангелы, вырезанные на стекле, — мешали ему увидеть женщин подробнее. Да он и не хотел этого. Он шел и смотрел на новые круглые витражи, — стекло в них было ярким, гнетуще-веселым, а изображения и шрифты подражали средневековым рукописям. Заглавные буквы были витиеваты и красны, а важнейшие моменты текста выделялись цветным — например, синим — полужиром.

Он прошел две трети собора, — огромного, построенного вскоре после войны в графстве, истонченном бомбежками, и сел на простое офисное кресло, точнее, стул. Было тихо, и Бога не было. Он где-то был, но отсюда ушел. Крэг подумал, что, если бы с ним был кто-то, Бог мог бы спуститься поговорить с ними, но этого второго человека не было. Он был один. Его машина стояла на сером асфальте, граничащем с кислотным, салатно-зеленым лугом, цвет которого, Крэг чувствовал, прямо сейчас становится еще более ядовитым от соседства туч.

Черно-сизые на горизонте, серые, как мокрая серая замша, над деревьями, стоящими на краю луга, и молочно, безнадежно серые тучи — над красной машиной. И никого вокруг. Только две женщины и ангелы, вырезанные на стекле. Потом у него зазвонил мобильный, но звонок сорвался. Он попытался выяснить, кто звонил, но не успел.

Звонок раздался вновь, теперь у него над головой. Он так далеко оттуда, как только можно быть. Более того, он и на противоположном сезонном полюсе от того дня, в котором только что был: сейчас весна, а он был в Гилфордском соборе, чувствуя осень во всем. Нельзя оказаться дальше — ни во времени, ни в пространстве — от того, что он увидел во сне.

Он думал это урывками, почти тычась в спины не проснувшихся людей в коридоре и на лестнице: из-за пожара или его угрозы лифт как средство передвижения был исключен. Он думал при свете желтых коридорных лампочек, свет которых мгновенно всасывался белыми, закругленными на поворотах стенами, о том, что если время — это такой же глобус, и у него есть противоположные времена: осень—весна, лето—зима, то он только что проткнул этот глобус насквозь, переместившись по приказу сирены из сновиденной, чудной осени, как хороша она была, в весну Брисбена.

Он вышел в весну Брисбена, и она тоже была хороша. В ней не было предгрозовой духоты, ожидания, паузы, — и было присутствие, и было людно. Крэг вышел в весну Брисбена — которая для Брисбена реально была осенью, ведь здешние сезоны просто противоположны сезонам в Англии и почти везде к северу, который здесь возлюбленнее юга. Споткнувшись о порог и чуть не выронив одеяло, Крэг вышел в осень Брисбена из своего сна окончательно.

Они шли молча, Крэг, в своих голубых джинсах с завязанным зеленовато-желтым узлом в руках, и Джейсон в красном шарфе на белой футболке. Парень приехал сюда отдыхать и каждый день пасется в клубах, пытаясь найти кого-нибудь. У него, он сказал, несчастный вкус: ему нравятся энергичные блондинки с грудами волос, взбитых в вертикальную химию. С серьгами в носу и татуировками на талии, при этом полные перспектив, жизни, планов.

Нравится ли он им, неизвестно. Любят ли они его русые глянцевые ресницы? А спокойные, слегка грустные голубые глаза? Кажется, он неправильно определил свой вкус, и ему нужно выйти за его границы. Крэг хотел намекнуть ему на это, но просто задал пару вопросов, чтобы уяснить вопрос для себя.

Возможно, он будет дружить с Джейсоном в Лондоне, ведь парень учится в том же колледже, что и он сам. Мир еще более мал, если можно так сказать, чем он же, предстающий во сне, где все доступно, проницаемо, насущно. Или наоборот — несущественно, но эта несущественность открыта с самого начала.

Крэг думает, что реальный мир делает большим обилие мусора. Только если это так, становится понятно, почему люди в call-centre ежедневно выгружают тонны отбросов. И напротив, эта ежедневная работа — возможное подтверждение его догадки. Мир делает большим ненужное, то есть связанная с присутствием ненужного необходимость идти окольным путем и видеть груды битого стекла, в которых играет солнце, белую бумагу, фигурки из нее и прочие чудеса пустоты, шедевры банальности.

If only I could find what I need at once. But it seems I can do this. To pierce the globe with a single movement, not to twist around its landscapes like a grass-snake so that the whole life is lost even before approaching the goal a millimetre closer. It looks like I can do such things Сам он, видимо, рассовал свои приоритеты для спасения — деньги, карточки, возможно, документы — по карманам синих потертых джинсов.

I mean, when travelling. I remember it since I was born: it was bought before I was born Они вошли в магазин. Человек со светло-шоколадной кожей, говоривший по-английски с непонятным акцентом, добавлял новые свежие газеты в лоток, молодой белый поправлял выкладку молока. Крэг взял пинту молока и пошел по проходу. Белый хлеб, клюквенный сок, что еще? Джейсон взял масло, сосиски, соус карри, пачку Wrigley.

Уже перед кассой Крэг взял шампунь для окрашенных волос и номер The National Inquirer Они расплатились и вышли на улицу. Там стало еще солнечнее. Отдельные опавшие листья волокло по улице, и Крэг снова вспомнил свой сон. Крэг достал одну пластинку, и они начали молча жевать. Блестящие темно-русые загнутые ресницы Джейсона поднимались и опускались. Зря он парится над буйными блондинками. Он должен сменить вкус. Возле него стояли несколько машин: такси, доставка и прочее подобное.

Несколько строителей и таксистов сидели внутри, было всего пять маленьких столов, они встали к стойке, взяли сандвичи с куриной грудкой, яичницу с пюре и пару кофе с молоком. Люди входили, уходили, а они спокойно ели, никуда не спеша, глядя на суету рабочего города молча и стараясь не мешать ей.

Мест было мало, в какой-то момент за их стол с торца сел человек в костюме, с портфелем. Очевидно, парень работал в этом самом call-centre. Во всяком случае, в округе больше не было офисных зданий. Парень быстро съел сандвич, выпил кофе и ушел. Произвести очередную порцию услуг и мусора. А он был такой тактичный, спокойный человек, с которым можно было завтракать вместе всю жизнь.

Они тоже закончили с едой. Крэг понял, что он спешит. Ему нужно работать. Делать что-то, что уравновесит то, что делает этот парень, — не уничтожит его, а дополнит. Нельзя, чтобы парень работал, а он — просто гноил время. Крэг встал, убедившись, что Джейсон уже расправился с сандвичем, убил яичницу, посыпанную перцем щедро, и откинулся на маленькой скамье с недопитым кофе. Стоя, они допили кофе — синхронно — и, опередив строителей, вышли на улицу.

Он вернулся в свою комнату и увидел незаправленную постель, четыре сумки разных цветов и размеров на полу, полосатые носки двух видов, россыпь футболок, кипу журналов, позавчерашнюю The Guardian 35 , веер дисков. На стульях — джинсы, перекинутые через спинки. На столе увидел папки, белую рисовальную бумагу, свои немыслимые фото, фото своей лошади и фото Оскара Уайльда, карандаши, ножницы, листы пластика, тетради для рисования, CD-проигрыватель, плейер, наушники, фен, клей, фотоаппарат.

Все было палевым в свете из-под жалюзи, — а казалось бы, разноцветные обложки и яркая одежда должны были бритвами изрезать друг друга. Но они были мирными. Отсчет времени пошел. Sitora Farmonova va Bahrom Nazarov - Pari.

DJ Piligrim - Sen yonimda yon. Zohid Rixsiyev - TikTok. Hamdam Sobirov - Yurak Solo version. Новые фотографии. Mualliflik huquqi yuzasidan murojaat etish. Right holder. Забыл пароль Регистрация. Yangi Musiqalar:. Inson tanasi haqidagi qiziqarli faktlar. Кичкинтойлардаги чурра: операция зарурми? Етакчиликка эришишнинг 5 усули. Mulliflar uchun.

Mualliflik huquqi yuzasidan murojaat etish Правообладателям Right holder. Inson tanasi haqidagi qiziqarli faktlar Кичкинтойлардаги чурра: операция зарурми?

Моему электронная сигарета hqd купить в иркутске моему

Купить Подробнее 1. Купить Подробнее 1. Brasmatic магазин косметики, 066 косметики, 063 косметики Продуктов парфюмерии корзине: пожаловать На веб 00,00 косметики. Купить Подробнее 300,00.

КУПИТЬ СИГАРЕТЫ ИЗ 100 ТАБАКА

Наш магазин в Тюмени работает и предлагает большой выбор товаров связанных с электронными сигаретами. Вейп шоп СмокПак в городе Тюмень это большой выбор товаров для вейпа - комплектующих и готовых комплектов. Для тех, кто наконец-то решил бросить курить или хотя бы значительно уменьшить объемы потребляемого ежедневно никотина, магазин электронных сигарет в Тюмени открывает свои двери.

В Smokepack вы найдете все, что вам нужно — широкий ассортимент продукции позволяет удовлетворить потребности максимального количества людей. В наличии, кроме одноразовых и многоразовых электронных сигарет имеются также все необходимые сопровождающие материалы. Кроме того, вас приятно удивит профессионализм персонала СмокПак, для которого продажа электронных сигарет уже давно не просто работа — это образ жизни. Добро пожаловать. Войти или зарегистрироваться. Мой аккаунт Email Пароль Забыли пароль?

Нет аккаунта? Интернет-магазин электронных сигарет - SmokePack. Корзина 0 Итого - 0руб. Электронная сигарета Voopoo Drag 2 Kit синий 4,руб. Smoant Pasito 2,руб. Suorin Air Plus 1,руб. Для обслуживания атомайзеров и дрипок: Инструменты для намотки Вата, хлопок, лён Проволока Прочие аксессуары: Зарядные устройства Внешние аккумуляторы Hand Spinner - хенд спиннеры.

Как устроено электронное курение? Отзывы врачей Вредно ли курить электронные сигареты? Мой Vardex. Vardex Club Преимущества Vardex Club. У Вас есть вопросы? Наш лучший менеджер свяжется с Вами за 30 секунд! Закажите бесплатный звонок! Электронные сигареты Показать весь каталог.

Выбор по типу Готовые наборы Одноразовые сигареты Батарейные моды Как выбрать набор Вейпы По затяжке Сигаретная затяжка Кальянная затяжка По цене до руб от до руб. Показать весь каталог. Показать весь каталог Новинки. Illusion E. Element Salt Five Pawns frisco joyeliq mad fruits Resalt royal club jam monster bad drip vardex.

Вейп шоп Жидкость Жидкость - Тюмень. Жидкость для электронных сигарет в Тюмени Интернет-магазин электронных сигарет и сопутствующих товаров Vardex — это место, где можно с легкостью купить жидкость для вейпа в Тюмени. Все для парения в Тюмени Вы можете купить жидкость для вейпа в Тюмени как от отечественных, так и зарубежных производителей. Сначала популярные Сначала новинки Сначала бюджетные Сначала премиальные. Жидкость Orchard Blends Berry Limeade 60мл. Жидкость Brusko Клубничное мороженое 60 мл.

Жидкость Brusko Гранатовый сок со смородиной и лимоном 60 мл. Жидкость Antisocial Синий 50 мл : Микс из дыни и лотоса Опьяняющий, как самый крепкий гавайский ром. Густой, как тропические джунгли. Горячий, как полуденное солнце затерянных в далеком океане Жидкость Yard Flossy 55 мл. Жидкость The Milkman Classics Churrios 60 мл. Жидкость Joyeliq Табак мл. Жидкость Okami Haute Mocha Shortfill мл.

Жидкость Joyeliq Salt Ежевика 10 мл. Жидкость Electro Jam Citrus-Raspberry lemonade: цитрусовый лимонад с малиной Жидкость Electro Jam Citrus-Raspberry Lemonade — это яркий вкус сочной малины в сочетании с цитрусовым лимонадом, Жидкость Element Mojito мл. Вкус: Мохито: кашаса, лайм, тростниковый сахар и нотки мяты. Вкус: Злаковые хлопья с орехом, черникой и медовыми нотками.

Жидкость E. A Ментоловый взрыв 20 мл. Вкус: Фраппе с ежевикой, манго, сахарной ватой, сливками и льдом. Жидкость Taboo Salt Origin 30 мл. Жидкость Kilo Sour Pineapple Peach мл. Жидкость Glitch Sauce Chubster мл. Жидкость Monochrome Американский табак 55мл : сорт американского табака. Жидкость Tonix Tangy Tart мл.

Жидкость Electro Jam Croissant: круассан с ореховым кремом Жидкость Croissant, с ароматом настоящих французских круассанов с ореховой начинкой, окутает вас с ног до головы. Миксологи Electro Jam Жидкость Element Pomegranate мл. A Песчаная буря 50 мл. Жидкость Illusion Lila Saft мл. Очистить фильтр Показать Бренд. Doozy Salt E. Показать все Скрыть все.

Наличие только товары в наличии.